ЭКСКУРСИИ ПО РОЖДЕСТВЕНСКИМ ЯРМАРКАМ С 1.12 ПО 24.12

Каспар Хаузер, маугли из Нюрнберга

Каспар Хаузер - как его только ни называли еще при жизни: дитя Европы, маугли из Нюрнберга, наследный принц, самозванец, гений, сумасшедший. Доподлинно известно о нем крайне мало: он появился словно бы из ниоткуда на Жировой площади в Нюрнберге на Троицын день 1828 года, почти не умел говорить, но мог написать свое имя. Найденыш феноменально быстро учился, и вскоре рассказал, что его всю жизнь держали в темном подвале, а ходить научили недавно. Также он обнаружил необыкновенные способности к рисованию. 

Пришли к выводу, что Хаузер, вероятно, законный наследник знатного рода, и кому-то мешал, но по неясным причинам его спрятали, а не убили (возможно, для шантажа). Самой вероятной казалась версия о том, что родителями мальчика являются приемная дочь Наполеона Стефания Богране и ее супруг герцог Баденский, но доказать ничего не удалось. В Нюрнберге на Каспара Хаузера было совершено покушение, но преступника никто не видел, кроме самого раненого. В 1833 году Хаузер был заколот в Ансбахе неизвестным человеком, который оставил таинственную записку. Убийцу не нашли. 

По сей день случай Каспара Хаузера остается самым загадочным криминальным делом Европы. Дом Баденских отрицает свою причастность, а некоторые исследователи считают Каспара Хаузера то ли талантливым мошенником, то ли психопатом. Тесты ДНК дважды давали разные результаты, которые как опровергали, так и доказывали его родство со Стефанией Богарне. Прошлое до сих пор цепко держится за свою тайну.


О Каспаре Хаузере много писали: и во время его короткой жизни, и долгое время после нее. Ансельм Фейербах, известный криминалист, был первым, кто издал книгу о странном найденыше: "Каспар Хаузер. Пример преступления против жизни души".  Кстати, Фейербах всего лишь на несколько месяцев пережил своего подопечного и умер от сердечного приступа. Есть версия, что его смерть не была естественной: Фейербах слишком близко подошел к разгадке.
Вот как он описывал Каспара Хаузера в его первое время в Нюрнберге:
"Пятки у него были мягкие, не ороговевшие, повсюду покрытые свежими волдырями, следы от которых оставались еще много месяцев спустя; на его правой руке заметна была рана, обмотанная свежей тряпицей, про которую Каспар позже рассказывал, что она произошла от удара палкой, нанесенной ему "человеком, который всегда там был", после того, как он сильно шумел. Его лицo было сначала очень грубым и почти без всякого выражения. Через несколько месяцев его лицо абсолютно изменилось, взгляд приобрел жизнь, выступающая нижняя часть лица отступила, и прежнюю физиогномию было почти не узнать. Руками и пальцами он пользоваться почти не умел. Походка у него была ковыляющая, неуверенная, как у ребенка, который делает свои первые шаги. 
Когда он в первый день увидел горящую свечу, его очаровало пламя, и он бесстрашно ухватился за него, когда же огонь обжег его пальцы, он с плачем и криками одёрнул руку. Чтобы испытать его, перед ним размахивали саблей и кололи его; при этом он остался абсолютно неподвижным, даже глазом не дрогнул, будто не подозревал, какой вред ему может причинить эта вещь. Когда ему дали зеркало, он перевернул его, чтобы найти человека, который там спрятался. 
Кроме прочего, что было заметно в Каспаре в первые дни и недели, бросалось в глаза, что он имел особую склонность к лошадям, особенно к деревянным лошадкам. Слово "лошадка" занимало важное место в его словарном запасе, который вряд ли составлял и полдюжины слов. Часто он заливался слезами и произносил это слово умоляющим голосом, будто тосковал по какой-то лошади. Когда ему дарили блестящую монету, ленту или картинку, он говорил: "Лошадка! Лошадка!" и выражением лица и жестами выражал желание украсить лошадку этими предметами. Он никогда не ел хлеб прежде, чем подержать его у морды своей игрушечной лошадки, которую он потом заботливо вытирал.


Он не верил, что дети становятся взрослыми и упрямо спорил, когда его уверяли, что он тоже был ребёнком и, возможно, ещё подрастет, пока не убедился в этом спустя несколько месяцев, прислонившись к мерке на стене. 
Кроме исключительного таланта наездника, каким обладал Хаузер, во время своего проживания у профессора Даумера он обратил внимание на свои почти ссверхестественные способности восприятия. Что касается зрения, для него не существовало сумерек, ночи, темноты. Сначала на это обратили внимание, когда заметили, что он очень уверенно шагает вперед в темноте. В сумерках он видел даже лучше, чем днём. Так, поcле захода солнца он мог читать номера домов, которые днем не различал с того же расстояния. Однажды в густых сумерках он показал своему учителю муху, которая запуталась в паутине. На расстоянии 60 шагов он отличал ягоды винограда от бузины, а их от черной смородины. Поздней ночью он различал цвета, даже такие темные, как синий и зелёный. Когда спускаются сумерки, обычный глаз видит на небе три или четыре звезды, он же узнавал созведия и каждую звезду, которые он различал по величине и игре оттенков. Его глаза видели так же остро вблизи, как и вдали. Когда он разбирал на части цветы, то замечал мелкие различия и тонкие детали, которые полностью ускользали от внимания окружающих.
Почти таким же острым был его слух. На большом расстоянии он слышал шаги и различал их по звуку. Однажды ему выпал случай сравнить остроту своего слуха со слухом слепого, который слышал тихие шаги босого человека. Тогда Каспар сказал, что прежде его слух был таким же острым, пока он не начал есть мяса.

Хуже прочих чувств был его нюх, который превращал его жизнь в мучение. Самый приятный запах, например, розы, болезненно раздражал его нервы. Кроме запаха хлеба, фенхеля, тмина и аниса, которые он ел в тюрьме, все остальные запахи внушали ему в большей или меньшей степени отвращение. Однажды, когда он почувствовал запах сыра, его стошнило. Открытая бутылка шампанского могла выгнать его из-за стола и сделать больным. Напротив, то, что внушает нам омерезение, было ему не так неприятно. Так, он говорил, что запах кошачьих эскрементов меньше влияет на его голову, чем запах помады, и вообще запах любых выделений человеческого тела был для него приятнее, чем запах одеколона или шоколада с пряностями. Самым ужасным дл него был запах свежего мяса. Когда профессор Даумер осенью 1828 года привел его на подворье церкви Св. Иоанна в Нюрнберге, запах трупов, который профессор ни капли не ощущал, так подействовал на Каспара, что он начал дрожать и жестами выражать ужас. Дрожь перешла в жар и в пот, который насквозь промочил его рубашку.

Но совершенно особенным было его восприятие металлов. Однажды ему подарили лошадку с магнитным украшением: Каспар никогда не доставал ее из коробки и не показывал гостям, как другие игрушки. Он говорил, что эта лошадка причинила ему сильную боль. Профессору Даумеру пришло в голову провести при помощи лошадки эксперимент. Когда профессор держал над Каспаром северный полюс магнита, Каспар хватался за жилет и говорил, что его тянет к сeбе сильным порывом ветра.  Южный полюс действовал на него меньше. Он говорил, что на него просто дует. Однажды ему в руку сунули золотой крейцер, и он, не глядя, распознал золото. В другой раз он почувствовал сквозняк от стола, под которым нашли иголку".